Все о любви

Энциклопедия «Кругосвет»

ЛЮБОВЬ — в самом общем смысле — отношение к кому(чему)-либо как безусловно ценному, объединение и соединенность с кем (чем) воспринимается как благо. В более узком и собственном смысле слова любовь — это именно отношение к другой личности (сюда не следует относить разнообразные эмоциональные состояния, связанные с привязанностью или страстью к различным вещам, отношениям или опытам, например, сластолюбие, сребролюбие, властолюбие и т.д.). Мы можем встретить разные представления о любви и разные значения самого слова «любовь». Этим словом могут обозначаться: эротические или романтические (лирические) переживания, связанные с сексуальным влечением и сексуальными отношениями с другим человеком; особого рода интимная связь между любовниками или супругами; привязанность и забота в отношениях к родным и родственникам, а также — к близким людям — родственным душам; восхищение и благоговение перед авторитетом — человеческим (индивидуальным или коллективным) или сверхъестественным; благожелательность и милосердие в отношении к другому как ближнему. Различным значениям, выражаемым в современных европейских языках как правило одним словом «любовь», в древних языках соответствовали специальные термины, обозначавшие чувственную любовь-желание, дружелюбие, любовь-милосердие. Известны соответствующие греческие слова: «эрос», «филия», «агапэ», а также «сторгэ» — любовь семейная (единственно, надо иметь в виду, что дифференциация этих слов произошла в более позднюю эпоху, когда о классической древности осталась одна только память; достаточно сказать, что слово «агапэ» наполняется указанным содержанием лишь в христианском мышлении). Представления, соответствующие этим человеческим чувствам и отношениям, есть и в китайской культуре. В живых европейских языках также имеются различные понятия и термины, аналогичные вышеприведенным, например, в русском — «вожделение», «дружелюбие», «сострадание» («жалость»), «милосердие», «благоговение» (отношение любви-уважения и почитания к высшему - авторитету, Богу). Это допустимое совмещение различных значений в одном слове «любовь», характерное для европейских языков, отражает интуицию глубокого родства между этими различными опытами душевной и духовной активности человека: любовь всегда выступает целестремительной и соединительной силой.

В диалоге Платона Пир - произведении, задавшем большинство основных сюжетов последующих философских обсуждений любви, — воссоединительная функция любви-эроса предстает как главная: «любовью называется жажда целостности и стремление к ней», в любви каждый находит свое неповторимое другое Я, в соединении с которым обретается гармония. Один из персонажей диалога Пир рассказывает миф, согласно которому первые люди были «целостными», соединяя в себе характеристики мужчины и женщины. Но они провинились перед богами и те, решив наказать их, рассекли их пополам; с тех пор разделенные половины ищут друг друга. Любовь — это сила, влекущая половины, оставшиеся после наказания богов, к воссоединению. В любви к другому человек утверждается, он обновляет себя через другого, перерождается и обретает бессмертие. Благодаря любви человек постигает высшую истину и потому в любви он приобщается к Благу, Космосу, вечности. Особенности любви конкретного влюбленного обнаруживаются не в том, что он чувствует, а в том, как он относится к возлюбленному и какие ответные чувства вызывает. Так же и Аристотель показывает, что подлинная любовь-филия покоится на взаимности, благожелательности, доверии, заботе, стремлении к добродетели и совершенству. В то же время в интеллектуальном движении от Платона к Аристотелю происходит существенное изменение в понимании любовного отношения. У Платона любовь — это отношение любящего к возлюбленному; отношение неравных. Аристотель же настаивает на том, что в дружелюбии (а влюбленность, как он считал, похожа на чрезмерную дружбу) проявляется уравненность, хотя и у Аристотеля подспудно чувствуется, что речь во многом идет об отношениях старшего и младшего. Новозаветная концепция любви, соединяя иудаистскую и античную традиции, выдвигает на первый план в понимании любви самопожертвование, заботу, дарение. Забота, рождаемая платоновским эросом или аристотелевской филией, обусловливалась особенным отношением к данному конкретному человеку, ставшему благодаря своей красоте возлюбленным. Христианская милосердная (агапическая) любовь не является следствием личной симпатии или восхищения другим; в ней актуализируется доброта человека, потенциально содержавшаяся в нем и до встречи с данным конкретным человеком; при этом в изначальной любви к ближнему любимым оказывается именно ближний с его конкретными заботами и проблемами. Поэтому христианская любовь к ближнему в принципе исключает ненависть: невозможно любить одного и ненавидеть другого.

Платон говорит о мужской любви, Аристотель, говоря о дружелюбии, также имел в виду отношения между мужчинами, в христианстве говорится о любви к ближнему, которым может и должен быть так же и враг. Однако во всех этих обсуждениях были выявлены те особенности любви как чувства, отношения к другому, отношений между возлюбленными, через которые в более поздние эпохи стала осмысляться романтическая, половая любовь. Этими обсуждениями в древности были заданы фундаментальные характеристики любви как чувства, которое, во-первых, устремляет любящего к объекту любви и, во-вторых, заставляет любящего жертвовать собой ради того, кого он любит.

Это одинаково свойственно любви мужчины к женщине и женщины к мужчине, хотя в отдельных случаях эти качества любви могут и по-разному проявляться. Что это так, подтверждается в таком древнейшем памятнике любовной лирики, как Песнь песен - поэме, приписываемой Соломону и являющейся частью Священного писания как иудеев, так и христиан. Чувственная любовь, любовь между девушкой и юношей представлена здесь как воплощение нравственной чистоты и совершенства. На протяжении веков эта поэма интерпретировалась богословами как аллегория духовного познания и восхождения к божественной истине. И в этом тоже есть правда: со времен Платона и его интерпретации Эроса как силы, устремляющей к возвышенному и прекрасному (в свете этого и проясняется подлинный смысл выражения «платоническая любовь»), любовь воспринимается и как фундаментальная познавательная и творческая сила. Любовь, посредством которой человек устремляется к божественной красоте, Дж.Бруно называл «героическим энтузиазмом». В Песне песен божественная красота утверждается событием безоглядной, всепоглощающей любви между двумя людьми.

Русскому философу В.С.Соловьеву принадлежит определение смысла любви (данное в работе Смысл любви (1892-1894)) как «оправдания и спасения индивидуальности через жертву эгоизма». Эта формулировка заслуживает внимания: через подавление эгоизма спасается индивидуальность. Для сознания, не выходящего за рамки житейского опыта, это кажется парадоксальным: эгоизм для такого сознания и есть утверждение индивидуальности. Формулировка Соловьева несравненно тоньше по своему внутреннему содержанию. Эгоизм, строго говоря, не есть отстаивание Я как такового; но отстаивание Я в противовес и вопреки Ты. Эгоизм характеризует позицию, в соответствии с которой при противоречии «моего» интереса и «чужого» интереса надо всегда отдавать предпочтение «моему» интересу. Индивидуализм же как принцип характеризует позицию, согласно которой индивид принимает решения, исходя из своего мнения, из своего понимания ситуации, а не ориентируясь на группу, коллектив. Любовь понимается Соловьевым как такое отношение между двумя, при котором: а) это отношение одного к другому представляет собой полный и постоянный обмен; б) благодаря этому отношению и посредством его один может вполне утверждаться в другом; в) это отношение построено на взаимодействии и общении; г) оно носит непременно взаимный характер. Благодаря таким взаимоотношениям, говорит Соловьев, по-своему развивая рассказанный у Платона миф о перволюдях, создается новый человек и действительно осуществляется истинно человеческая индивидуальность. В любви как половом отношении эмпирические мужчина и женщина соединяются в одной абсолютно идеальной личности; за другим признается безусловное значение, благодаря этому именно в любви другой мысленно переносится в сферу Божества. Отсюда Соловьев делал вывод о том, что в любви происходит избавление от неизбежности индивидуальной смерти.

Близкие идеи развивались автором другого выдающегося трактата, посвященного любви, немецким философом, представителем Мюнхенской школы феноменологии Д. фон Гильдебрандом (1889-1977). В книге Метафизика любви (1971) он показал, что любовь это не просто привязанность, заинтересованность, устремленность — в любви другой человек воспринимается целостно и безусловно, как ценность сама по себе. Как таковая любовь характеризуется установкой на единение и установкой на благожелательность. В стремлении к единению преодолевается эгоизм; в благожелательности любящий дарит себя любимому и как бы говорит: «Я — твой».

Еще одна знаменательная работа, посвященная в 20 в. любви, Искусство любить (1956), принадлежит Э.Фромму, который соединил идеи позднего З.Фрейда о либидо и эросе с классическими философскими представлениями о любви. Любовь, говорит Фромм, как бы откликаясь на мысль, высказанную Соловьевым, это объединение с другим человеком при условии сохранения обособленности и целостности самого себя. Способность человека любить зависит от меры развития им собственной личности «во всей ее целостности»; а счастье в индивидуальной любви зависит от способности любить ближнего вообще. Главная особенность любви заключается, по Фромму, в том, что любовь — это активность, деятельность. Активный характер любви проявляется в том, что любовь обнаруживается как дарение, жертвование. В качестве «самого простого» Фромм приводит пример из сферы сексуальных отношений, где обе стороны отдают себя: мужчина - женщине и женщина — мужчине. В любви как духовном отношении предметом дарения являются не материальные, а духовные ценности. Другая особенность любви заключается в том, что любовь — это забота: в любви проявляется деятельная озабоченность, заинтересованность в жизни и благополучии любимого. Поэтому любовь предполагает ответственность, которая в любви обнаруживается не как обязанность, но как прежде всего способность и готовность отвечать. Отвечать на потребности любимого, заботиться об их удовлетворении. Чтобы ответственная забота не обратилась в покровительство и подавление, в любви необходимо уважение. Уважение, забота и ответственность в любви должны направляться знанием возлюбленного; эта тайна открывает в любви — как переживания единения с другим. Итак, дарение, забота, ответственность, знание — качества, через которые любовь раскрывается как путь преодоления отчужденности и одиночества.

Ссылка на ресурсы в Интернете: Мастер-класс «Философия любви» (Программа спецкурса, Лекции по курсу, Хрестоматия, Форум) -http://www.auditorium.ru.

Рубен Апресян

Литература:

Соловьев В.С. Смысл любви // Соловьев В.С. Соч. в 2 тт. Т. 2. М.: Мысль, 1989;

Платон. Пир // Платон. Собр. соч. в 4 тт. Т. 2. М.: Мысль, 1990;

Льюис К.С. Любовь // Льюис К.С. Любовь. Страдание. Надежда. М.: Республика, 1992;

Фромм Э. Искусство любить // Фромм Э. Душа человека. М.: АСТ-ЛТД, 1998;

Гильдебранд Д. фон. Метафизика любви. СПб.: Алетейя, 1999;

Песнь песней. М.: ЭКСМО-Пресс; Харьков: Око, 2001;

Общая психология. Словарь

Любовь — 1) высокая степень эмоционально положительного отношения, выделяющего его объект среди других и помещающего его в центр жизненных потребностей и интересов субъекта (Л. к матери, детям, родине, музыке и т. д.); 2) интенсивное, напряженное и относительно устойчивое чувство субъекта, физиологически обусловленное сексуальными потребностями и выражающееся в стремлении быть своими личностнозначимыми чертами с максимальной полнотой представленным в жизнедеятельности другого т. о., чтобы пробуждать у него потребность в ответном чувстве той же интенсивности, напряженности и устойчивости. Чувство Л. имеет глубоко интимный характер и сопровождается ситуативно возникающими и изменяющимися эмоциями нежности, восторга, ревности и др., переживаемыми в зависимости от индивидуально-психологических особенностей личности. В качестве родового понятия Л. охватывает достаточно широкий круг эмоциональных явлений, различающихся глубиной, силой, предметной направленностью и др., — от сравнительно слабо выраженных одобрительных отношений до целиком захватывающих человека переживаний, достигающих силы страсти. Слитность сексуальной потребности индивида, обеспечивающей в конечном счете продолжение рода, и Л. как высшего чувства, дающего оптимальные возможности личности быть продолженной, идеально представленной в значимом другом, зачастую не позволяет в рефлексии отделить одно от другого. Это обстоятельство послужило одной из причин того, что разные философские и психологические направления допускали неправомерную абсолютизацию либо биологического начала в Л., сводя ее к половому инстинкту (Л. как секс), либо отрицая и принижая физиологическую сторону Л., трактовали ее как чисто духовное чувство (платоническая Л.). Хотя физиологические потребности и являются предпосылкой возникновения и поддержания чувства Л., однако в связи с тем, что в личности человека биологическое снимается и выступает в превращенном виде, как социальное, Л. в своих интимных психологических характеристиках является общественно-исторически обусловленным чувством, своеобразно отражающим социальные отношения и особенности культуры, выступающим в качестве нравственной основы отношений в институте брака. Исследования онтогенеза и функций Л. показывают, что она играет большую роль в формировании личности и в становлении Я-концепции. Установлено, что фрустрация потребности в Л. приводит к ухудшению соматического и психического состояний. Имеется тесная связь индивидуального чувства Л. с традициями и нормами общества и с особенностями семейного воспитания: обе эти группы переменных являются источником принятых субъектом способов интерпретации своего состояния. В психологии предпринимались неоднократные попытки исследования внутренней структуры Л. в целом и связи отдельных ее компонентов с различными характеристиками личности. Наиболее важным из полученных результатов является установление связей между способностью к Л. и отношением субъекта к самому себе. Этот и ряд других аналогичных фактов, а также роль Л. в создании семьи делают проблематику Л. исключительно важной для психотерапии и психологического консультирования, для воспитания и самовоспитания личности.

А.В. Петровский

Энциклопедия постмодернизма

ЛЮБОВЬ — универсалия культуры субъектного ряда, фиксирующая в своем содержании глубокое индивидуально-избирательное интимное чувство, векторно направленное на свой предмет и объективирующееся в самодостаточном стремлении к нему. Л. называют также субъект-субъектное отношение, посредством которого реализуется данное чувство. Для носителя Л. она выступает в качестве максимальной ценности и важнейшей детерминанты жизненной стратегии, задавая специфическую сферу автономии: нельзя произвольно ни вызвать, ни прекратить Л., ни переадресовать ее на другой предмет. Атрибутивным аспектом Л. является особый эмоциональный ореол ее носителя, выражающийся в душевном подъеме и радостной окрашенности мировосприятия. Л. является сложным комплексным феноменом, поскольку возникает в пространстве соприкосновения противоположных начал: индивидуального и общесоциального, телесного и духовного, сугубо интимного и универсально значимого. Такой пограничный характер феномена Л. породил в истории культуры многочисленные типологии ее форм, построенные на основании различных критериев. В 20 в. широкое развитие получает натуралистическая традиция интерпретации Л.: пансексуализм классического психоанализа, концепция невротизма Райха, теория "биологической недостаточности" человека Гелена, трактовка Плеснером телесности как сферы реализации человеческой сущности, трактовка эроса как фундаментального феномена (наряду с властью, игрой и смертью) в феноменологической антропологии Э.Финка, концепция нейрофизиологического детерминизма Рорти и др. Однако столь же ярко представлены в философии 20 в. и альтернативные концепции, продолжающие традицию трансцендентализма в интерпретации Л. Так, в концепции Тиллиха, Л. оценивается как связующее звено между сакральной и профанной историей: "вспышка" сакральной истории в профанную, открывающая подлинный смысл повседневных событий, требует кайроса, т.е. выдающегося, масштабного деяния, обнажающего сакральную подоплеку повседневной событийности. Большой кайрос — это грандиозный и радикальный исторический поворот; малый кайрос — это такое отношение человека к человеку, в котором сквозь ткань профанного отчетливо светится сакральная основа, по своему значению и роли в истории он равнозначен большому кайросу. Аналогично, в рамках тенденции аджорнаменто Л. рассматривается как личностно-созидающая сила ("новая антропология" Р.Гвардини, "философия интегральности" М.Ф.Шакка). Сюда же примыкает и концепция Шелера, в понимании которого Л. является тем инструментом, с помощью которого возможно постижение глубинных надвитальных ценностей, отличающих личность от так называемого "эмпирического индивида". Современная философия постмодерна предлагает радикально новую стратегию интерпретации Л. Прежде всего, она включает в себя программу декогнитизации Л., основной пафос которой заключается в отказе от классических парадигм "Л. к знанию" и "знания посредством Л." (П.Слотердайк). Радикально новую ориентацию получает в постмодернизме и семиотический подход к феномену Л. Структурный психоанализ выявил языковую артикулированность бессознательной сферы, что было оценено в качестве обоснования символической природы желания (Лакан). На этой основе в постмодернизме оформляется философия "новой телесности": "телесность текста" (Р.Барт), "мышление интенсивностей" (Лиотар), "игра сингулярностей" (Батай). В рамках философии "новой телесности" бессознательное оказывается естественным, но не органическим, а желание телесным, но вне физиологии. В терминологии А.Шеридана, если классика была культурой аппетита, то постмодерн — культура неутоленности (ср.: "мышление соблазна" у Бодрийяра и "философию желания" Делеза и Гваттари). Контуры новой парадигмы интерпретации Л. очерчиваются в современной философии постмодернизма на стыке таких тенденций, как постмодернистское переосмысление феномена взаимопонимания в контексте субъект-субъектных отношений (Батай, Бланшо, Джеймисон, Эко), новая — расширительная — трактовка дискурса как средства коммуникации (от Хабермаса к Гоулднеру), синтетическая тенденция в развитии экзистенциальной и психоаналитических программ в современной философии (концепция "бытия-друг-с-другом" как нераздельного и неслиянного у Бинсвангера), разработка игровых моделей человеческого существования в современной антропологической феноменологии (от Хейзинги и Ф.Финка к Р.Кайюа), развитие постструктураличстской концепции эстетических поведенческих практик ("история сексуальности" Фуко). (См. также Сексуальность, Эрос, "Веселая наука", Соблазн.)

М.А. Можейко

Энциклопедия «Символы, знаки, эмблемы»

ЛЮБОВЬ — символ единства космоса, силы, объединяющей разнородные и нередко противоположные его элементы. Согласно древнегреческому мифу, любовь появилась из первобытного Хаоса как главная сила, связывавшая воедино всю Вселенную. Любовь выступает творческой силой, дающей человеку возможность прикоснуться к Вечности.

Согласно учению катаров, любовь представляет собой мистическое таинство, передающееся через образы розы, цветка лотоса, сердца, светящейся точки. Все это символы скрытого, не существующего в пространстве центра, означающего состояние, которое достигается посредством уничтожения разделения через любовь.

Традиционные символы любви амбивалентны — инь—ян, крест. Это прежде всего символы преодоления двойственности и разъединенности, символы соединения и объединения в мистическом центре или в некой "неизменной середине". Согласно Книге Баруха, история является "работой любви", в которой Майя противопоставляется Лилит, а иллюзия уравновешивается змеем.

Любовь в искусстве имеет несколько аспектов. Если в произведениях Ренессанса персонификациями любви выступают Купидон и Венера, то в религиозном искусстве христианский идеал любви олицетворяется фигурой Милосердия, а страсти, наоборот, персонифицируются Распутством. Рыцарская литература связана с расцветом куртуазной любви, отголоски которой можно встретить в искусстве позднего Средневековья и Раннего Возрождения.

В русской традиции любовь являет собой своеобразное сочетание рая, ада и земного чувства, пронизанного космическим эросом. Русская любовь — это и страдание, и наслаждение, что нашло отражение в русской классике.

Источ.: Волков Ю. Г., Поликарпов В. С. Человек: Энциклопедический словарь. М., 2000; Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1999; Энциклопедия символов, знаков, эмблем. М., 1999.

Библейская энциклопедия

Любовь (I Кор. XIII, Мф. XXII, 36-40). Десять заповедей Господних были разделены на две скрижали, так как в заповедях заключаются два вида любви, то есть любовь к Богу и любовь к ближнему, и посему предписывается два рода должностей. Когда один из фарисеев, законник, искушая Господа, спросил Его: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух, заповедях утверждается весь закон и пророки. Ближними нашими должно почитать всех, потому что все — созданья единого Бога и произошли от одного человека. Но и которые одной веры с нами должны быть особенно близки нам, как дети одного Отца небесного по вере Иисуса Христа. Любовь к себе самому свойственна всякому по закону естественному: ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее. Но любить себя должно только для Бога, и частью для ближних; любить ближних должно для Бога; а любить Бога должно для Него самого, и больше всего. Любовь к себе должно приносить в жертву любви к ближним; а любовь к себе и ближним должно приносить в жертву любви к Богу. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, сказал Господь (Иоан. XV, 13). Он же в напутственном наставлении на проповедь Евангелия двенадцати ученикам Своим между прочим сказал: Кто любит отца или мать более нежели Меня, не достоин Меня, и кто любит сына или дочь более нежели Меня, не достоин Меня (Мф. X, 37).

Толковый словарь русского языка Ушакова

ЛЮБО'ВЬ, бви?, твор. любо?вью, ж.

1. только ед. Чувство привязанности, основанное на общности интересов, идеалов, на готовности отдать свои силы общему делу. Л. к родине. || Такое же чувство, основанное на взаимном расположении, симпатии, близости. Братская л. Л. к людям. || Такое же чувство, основанное на инстинкте. Материнская любовь. 2. только ед. Такое же чувство, основанное на половом влечении; отношения двух лиц, взаимно связанных этим чувством. Несчастная л. Счастливая л. Неразделенная л. Платоническая л. (см. платонический). Чувственная л. Пылать любовью. Страдать от любви. 3. перен. Человек, внушающий это чувство (разг.). Она была моей первой любовью. 4. только ед. Склонность, расположение или влечение к чему-н. Л. к искусству. Л. к работе.

Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Любовь есть чувствование, чрезвычайно разнообразное по содержанию и силе. Гл. виды Л.: 1) половая Л.— влечение существа одного пола к другому для соединения с ним и взаимного восполнения жизни; 2) Л. кровная, родственная, имеет своим источником половую Л. (стремление родителей найти продолжение своей жизни в детях), жалость к нуждающимся в защите и заботах беспомощных, слабых существ (родительская Л.), чувства благодарности, привязанности за заботы и ласки (детская Л.), привычку общей жизни (Л. братская); 3) Л. общечеловеческая — продукт позднейшего социального развития; путем воспитания и наследственности сознание общности интересов людей и равноценности человеческой личности превращается в прочное чувство альтруистической Л., способное в своем высшем напряжении доходить до аффектов самопожертвования; 4) Л., как высшая духовная эмоция, выражается в чувствах благоговения и восторга при умственном созерцании образа, олицетворяющего высшее совершенство и красоту. Здесь источник религиозного и художественного творчества. Философия с древнейших времен пыталась найти синтез всех видов Л., свести все виды к одному началу. Часто первоисточник мировой Л. усматривался в половом влечении. Были попытки перенести источник Л. от человека к основам мироздания; для Эмпедокла Л. является одним из 2 начал вселенной — связующим центростремительным началом мира. У Платона Л. есть демоническое стремление конечного существа к совершенной полноте бытия и к творчеству красоты. В христианстве союз Бога с людьми, Христа с церковью, мыслится как единение в любви. Спиноза отождествлял абсолютное познание с Л.; познавать Бога — значит любить Его. Шопенгауэр видел в Л. стремление жизненной воли к воспроизведению совершеннейших представителей рода.

Материалы предоставлены компанией Новый Диск

Энциклопедия постмодернизма

СЕКСУАЛЬНОСТЬ в постмодернизме — понятие постмодернистской философии, фиксирующее в своем содержании характеристику человеческой телесности, открывающую возможность конституирования вариабельных культурно артикулированных практик (секс), организующих тем или иным образом процессуально понятую эротическую сферу человеческого бытия (см. Телесность). Содержание понятия "С." конституируется в постмодернистской философии под воздействием следующих парадигмально значимых векторов. Во-первых, содержание данного понятия формируется в общем контексте характерного для "постмодернистской чувствительности" постметафизического стиля мышления, ориентированного на отказ от усмотрения за наличной феноменальной сферой неизменной ноуменальной основы: трактовка секса как тотально физиологически детерминированного и потому константного феномена в классической культурной традиции сменяется в постмодерне интенцией на усмотрение в исторически конкретных конфигурациях сексуальных практик ("сексе"), характерных для той или иной культуры, семиотические артикуляции С. как таковой, — по оценке Фуко, "нет ... в случае плоти и сексуальности ... одной какой-то области, которая объединяла бы ... всех (см. Метафизика, Постметафизическое мышление, Постмодернистская чувствительность). Во-вторых, С. интерпретируется постмодернистской философией в контексте общей концепции проблематизации, согласно которой отсутствие жестко однозначной легитимации той или иной культурной сферы приводит к ее конституированию в качестве предмета рефлексивного осмысления и рационального анализа (см. Проблематизация). Согласно постмодернистскому видению ситуации, важнейшим фактором проблематизации того или иного феномена в соответствующем культурном контексте выступает не многочисленность и сила ограничивающих его запретов, но, напротив, "свобода" его спонтанного развития: так, к примеру, по оценке Фуко, "именно там, где сексуальность была наиболее свободна, античные моралисты задавали себе вопросы с наибольшей настойчивостью и формулировали наиболее строгие положения. ... Статус замужних женщин запрещал им любые сексуальные отношения вне брака, однако по поводу этой "монополии" почти не встречается ни философских размышлений, ни теоретической заинтересованности. Напротив, любовь к мальчикам была свободной (в определенных пределах), и именно по ее поводу была выработана целая теория сдержанности, воздержания и несексуальной связи". Соответственно, Фуко делает вывод о том, что "вовсе не запрет" выступает тем культурным инструментом, посредством изучения которого возможно эксплицировать и "понять ... формы проблематизации". В ментальном пространстве современной культуры как культуры "заката больших нарраций" сфера эротики оказывается выведенной из-под тоталитарного диктата пенитенциарных моральных и религиозных кодексов, конституируясь благодаря этому в качестве одного из центральных предметов постмодернистских философско-культурологических аналитик (см. Закат метанарраций). Как писал Фуко применительно к своей "Истории сексуальности", "я занимаюсь не историей нравов и поведений, не социальной историей сексуальной практики, но историей тех способов, посредством которых удовольствия, желания и сексуальные поведения были в античности проблематизированы, отрефлексированы и продуманы в их отношении к определенному искусству жить". В обрисованном парадигмальном пространстве современные философские аналитики существенно смещают методологические акценты исследования феномена С.: от когнитивного движения в парадигме панфизиологизма (классический психоанализ и неофрейдизм, Плеснер и др.) до исследования семиотических (в частности, языковых) механизмов конституирования и функционирования С. в параонтологических культурных контекстах (анализ "символической природы желания" в структурном психоанализе Лакана, проблематика "мышления соблазна" Бодрийяра и др.). В-третьих, семантика понятия "С." конституируется в постмодернизме под семантико-аксиологическим влиянием фундаментальной для постмодернизма концепции симуляции, фундированной презумпцией тотальной семиотизации бытия (см. Симуляция). В противоположность модернизму с его пафосом операциональности (по оценке Бодрийяра, "сексуальное стало исключительно актуализацией желания в удовольствии, все прочее — "литература"), постмодернизм — в зеркальном оборачивании психоаналитического "принципа реальности" — конституирует "симуляцию С.". В ситуации "разочарованной симуляции" возможно, по оценке Бодрийяра, "порнография и существует только для того, чтобы воскресить это утраченное референциальное, чтобы — от противного — доказать своим гротескным гиперреализмом, что где-то все-таки существует реальный секс". Безусловно, указанные семантические вектора конституирования понятия "С." во многом смыкаются между собой: так, и вектор проблематизации С., и вектор ее моделирования в контексте концепции симуляции приходят к анализу семиотических аспектов проявления С. в культуре; симуляционная концепция С., как и "постмодернистская чувствительность" ориентирована на постметафизическое рассмотрение С. (по Бодрийяру, например, "порнография — прямое продолжение метафизики, чьей единственной пищей всегда был фантазм потаенной истины и ее откровения) и т.п. В-четвертых, содержание понятия "С." оформляется в контексте конституируемого в постмодернизме нового понимания детерминизма, в рамках которого любое состояние исследуемого феномена мыслится не как продукт каузального воздействия (причинения) извне, но как результат автохтонного и автономного самоорганизационного процесса (см. Неодетерминизм). Данный вектор постмодернистского осмысления феномена С. связан с пониманием ее в качестве исходно хаотичной и неравновесной ("необузданной") среды — "хюбрис": по оценке Фуко, "необузданность /l'hubris — М.М./ здесь предстает как нечто фундаментальное" (см. Хюбрис). В противоположность характерным для классической культуры трактовкам С., согласно которым последняя рассматривается в качестве производной по отношению к определенным моральным кодексам и социальным институтам (как, например, в психоанализе), постмодернистская философия интерпретирует С. как продукт сугубо индивидуального усилия самоорганизации, — с этой точки зрения С. есть не что иное, как результат самоконституирования субъектом себя в качестве субъекта сексуальных отношений, т.е. "некоторый стиль …, который есть овладение собой" (Фуко). Механизмом конституирования С. выступают в этом контексте своего рода "практики существования" или "техники себя", позволяющие индивиду конституировать свою С. в качестве адаптированной в той или иной социокультурной среде. Подобные "самотехники" принципиально идиографичны: они сугубо индивидуальны — как по форме, так и по содержанию: "практики себя приобретают форму искусства себя, относительно независимого от моральных законов" и не имеют, по оценке Фуко, ничего общего с дедуктивным подчинением наличному ценностно-нормативному канону: "владение собой ... принимает ... различные формы, и нет ... одной какой-то области, которая объединила бы их". В рамках такого подхода к С. оказывается в принципе не конституируемой (даже концептуально) проблема свободы С. — последняя мыслится не только как свободная, по определению, но и как продукт реализации свободного самотворчества: "необходимо создавать /выделено мною — М.М./ себе правила поведения, благодаря которым можно обеспечить ... владение собой" (Фуко), — и только в этом усилии может быть конституирована С. как операциональная. Таким образом, "вопрос о сексуальном освобождении оказывается лишенным смысла" (Ф.Эвальд). В-пятых, в контексте постмодернистская номадология С. мыслится как потенциально и актуально плюральная. Номадологический подход, интерпретирующий свой предмет как ризоморфный (принципиально нелинейный в своей процессуальности), трактует наличные версии его актуализации как принципиально частные и обладающие лишь ситуативной значимостью, не претендующей на исчерпывающую презентацию самого феномена (см. Ризома, Номадология). Указанные версии актуализации нелинейного феномена мыслятся как принципиально плюральные, причем ни одна из них не обладает статусом онтологической укорененности (и в силу этого социокультурной аксиологической предпочтительности). Таковы, например, "плато" как одна из сиюминутно значимых, фиксируемых мгновенной фотографией и уже в момент съемки утрачивающих актуальность конфигураций ризоморфной среды (см. Плато); конкретная версия означивания децентрированного текста в плюральной процессуальности деконструкции (см. Означивание, Ацентризм, Деконструкция); наррация как имеющая статус содержательно-аксиологической необязательности в контексте культуры "заката больших нарраций" (см. Нарратив, Закат метанарраций); одна из возможных, но при этом не претендующих на правильность или адекватность версий прочтения текста, понятого в постмодернизме как "текст-наслаждение" (см. Комфортабельное чтение, Текст-удовольствие, Текст-наслаждение); определенный в социокультурном отношении дискурс как лишь один из возможных векторов разворачивания (реализации, актуализации, объективации) дискурсивности (см. Дискурс, Дискурсивность); "Эон" как линейная причинно-следственная событийная цепочка, протянутая из прошлого, через настоящее, в будущее — лишь один из возможных вариантов актуализации "Хроноса" как перманентной тотальной темпоральности "настоящего" (см. Настоящее, Хронос, Эон); конкретная конфигурация организма (органа) как единичная версия бытия "тела без органов" — одна из возможных (см. Тело без органов) — примеры можно множить до бесконечности, ибо любое проблемное поле номадологии моделирует процессуальность рассматриваемых феноменов как принципиально нелинейную (см. Нелинейных динамик теория). В этом контексте С. интерпретируется как принципиально ризоморфная и в этом отношении нелинейная — в отличие от секса, который всегда телеологически линеен. Таким образом, согласно постмодернистскому видению, С. объективируется в перманентной процессуальности: по словам Делеза и Гваттари, "что в ризоме вызывает вопросы, так это ее отношения с сексуальностью, ... с ... природным и искусственным, которые абсолютно не похожи на древесные /т.е. линейные — М.М./ связи: все виды становления" (см. Дерево). Именно в области секса как наличного (не С. как таковой — в ее безгранично версифицированной потенциальности) культура западного образца испытала, с точки зрения номадологии, наиболее травмирующее воздействие со стороны линейного ("древовидного") образа мышления: "у нас дерево вонзилось в тело, оно стратифицировало и очерствило даже пол" (Делез, Гваттари). В противоположность этому, С. как таковая конституируется, согласно постмодернистскому видению принципиально иным — нелинейным, а потому плюральным — образом. Наиболее адекватное (точнее — наименее неадекватное) приближение конкретно-исторического социокультурно артикулированного секса к С. как таковой Делез и Гваттари усматривают в восточных культурах секса, т.е. в тех традициях, которые наиболее далеки от линейной логики древовидных структур ("зерновые растения, объединяя два пола, подчиняют сексуальность модели размножения; ризома же освобождает сексуальность не только в отношении размножения, но и самой способности к половому размножению" — в метафорике Делеза и Гваттари). Согласно номадологическому видению, "быть ризоморфным — значит порождать стебли и волокна, которые кажутся корнями /выделено мною — М.М./ или соединяются с ними, проникая в ствол с риском быть задействованными в новых странных формах" (см. Корень). В этом контексте С. мыслится как актуальная бесконечность перманентно порождающая конкретные формы секса (подобно плато ризомы или Эонам Хроноса), каждая из которых является конечной. Таким образом, любые версии секса — конкретные, определенные, а потому пресекающие тенденции дальнейшего становления, варьирования обретают в постмодернистском контексте семантику финала, тупика, исчерпывающего себя замыкания процесса самоосуществления С., полагания границы С. как безграничной по определению. С. же как таковая, понятая постмодернизмом как перманентное "становление", артикулируется в номадологии как на нон-финальная, ибо центрирована понятием не "удовольствия", в котором угасает процесс как утративший свою цель, но "наслаждения" как принципиально незамкнутого. В этом отношении, если секс реализует себя в оргазме, то С. — в "соблазне" (см. Соблазн, Оргазм). (См. также Эротика текста, Желание, Текст-наслаждение, Трансгрессия.)

М.А. Можейко

Энциклопедия постмодернизма

СОБЛАЗН — понятие постмодернистской философии, фиксирующее установку на снятие традиционной для классической европейской рациональности линейной семантико-аксиологической оппозиции мужского и женского (в контексте общекультурной установки постмодерна на отказ от бинаризма). Постмодернизм осмысливает себя как фундированный отказом от классического типа организации культурного пространства, в основу которой "положен единый мужской субъект представления" (К.Оуэн). Понятие "С.", выступая универсально принятым в рамках постмодернистской терминологической традиции, наиболее детально проработано Бодрийяром: он моделирует "вселенную, в которой женское начало не противопоставляется мужскому, но соблазняет его. Находясь в стихии соблазна, женственность не выступает маркированным или немаркированным термином оппозиции". В системе отсчета Бодрийяра С. (seducsion) принципиально отличается от желания как связанного с производством (producsion), несущим в системе отсчета Бодрийяра смысл линейности. Интенсивность С. — в отличие от интенсивность желания — не укоренена в феноменах производства, овладения, власти, но "происходит от чистой формы игры": не центр=власть, но ускользание как децентрация — возможность для С. "истребить" производство, т.е. окончательность и (в силу этой претензии на окончательность) иллюзорность. Собственно, симуляцию в бодрийяровском смысле этого слова и можно интерпретировать как претензию виртуально-преходящей структуры на константность. В данном контексте созвучные идеи обнаруживаются у Дерриды, склонного рассматривать линейные (властные) процессы причинения, овладения и т.п. в свете характерного для классической западной традиции "онто-тео-телео-фалло-фоно-лого-центризма". С. как таковой снимает саму идею оппозиционности, моделируя принципиально семиотичную и принципиально оборачиваемую игровую среду: "имманентная игра соблазна: все и вся отторгнуть, отклонить от истины и вернуть в игру, чистую игру видимостей и моментально переиграть и опрокинуть все системы смысла и власти, заставить видимость вращаться вокруг себя самих, разыграть тело как видимость, лишив его глубинного измерения желания". Процесс соблазнений рассматривается Бодрийяром как основанный не на власти, а на отказе от линейной властности: Бодрийяр отмечает принципиально несиловой характер соблазнения, маркирует силой С. именно женскую слабость, отмечает абсолютную неофициальность (невластность) власти женщины (ср. понятие "женского стиля руководства" в социологии — независимо от реального субъекта его осуществления — и с презумпцией креативности диссипации, т.е. энергетических потерь в современной синергетике) и т.п. В этом отношении Бодрийяр подвергает критике феминизм как не способный снять оппозицию мужского и женского, но лишь по-иному расставляющий внутри нее акценты доминирования: феминистки "не понимают, что соблазн означает господство над символической вселенной, тогда как власть означает всего лишь господство над вселенной реальной". По мысли Бодрийяра, сущность женственности как раз и заключается в переводе отсчета в систему символического и — парадоксальным образом — тем самым в открытии возможности подлинного — вне симуляции — прикосновения к реальности: женственность "есть одновременно радикальная констатация симуляции и единственная возможность перейти по ту сторону симуляции — в сферу соблазна". Соблазнение — вне оппозиции, ибо представляет собой не что иное, как процессуальное размывание ее границ, "в соблазнении нет ничего активного или пассивного, нет субъекта или объекта, нет внешнего или внутреннего: оно играет сразу на двух сторонах доски, притом, что не существует никакой разделяющей их границы" (Бодрийяр). Введенная постмодернистской философией фигура С. как направленная против традиционного "фалло-центризма" западно-европейской культуры влечет за собой достаточно радикальные интерпретационные трансформации культурного пространства в целом, включая и переосмысление теологии, и переакцентуацию в трактовке антропоприродных отношений, конституированных в наличной культуре в качестве господства человека над природой, ибо "вся западная... традиция иерархической последовательности сущего... начинается с нематериального духа /семантически связанного в западной традиции с мужским началом — М.М./... и нисходит к недуховной материи" (Р.Руйтер).

М.А. Можейко